Профессиональный охотник Валерий Белоконев о риске и ответственности перед тайгой

В Якутии имя профессионального охотника Валерия Белоконева знают многие: для него охота - дело всей жизни. В свои 74 года он по-прежнему выходит на маршруты, следит за угодьями и старается передать сыновьям то, что нарабатывал десятилетиями.

Больше тридцати лет Валерий Николаевич охотится на своём участке - здесь у него и зимовья, и привычные тропы, и свои негласные правила, без которых в тайге никуда. Зимой он ведёт учёт, весной обустраивает солонцы, прокладывает и поддерживает путики. Держать угодье в порядке - работа не из лёгких, но для него это долг перед землёй и перед семьёй: хочется оставить сыновьям живую, сбалансированную территорию, где всё идёт своим чередом.

С годами, конечно, стало тяжелее: подводит зрение, да и возраст даёт о себе знать. Но пока есть силы и желание, Валерий Николаевич не собирается сидеть без дела: он привык преодолевать трудности и делать всё по совести. И в этом, пожалуй, и есть суть настоящего промысловика: беречь угодья, уважать зверя и передавать знания дальше.

- Валерий Николаевич, с чего началась ваша любовь к охоте?

- Я с детства мечтал быть охотником. Отец был охотником-любителем в Сибири, и, наверное, оттуда всё и пошло. В 21 год я приехал в Сангары, с 1990 года стал заниматься профессиональной охотой, а с 2000-го только ею и живу.

- То есть это уже не просто привычка, а судьба?

- Наверное, да. У меня на участке больше тридцати лет - зимовья, тропы, свои правила. Зимой веду учёт, весной ставлю солонцы, поддерживаю путики. Угодья надо не брать, а держать в порядке.

- Вы много говорите о медведе. Почему именно он?

- Потому что с ним работа самая серьёзная. За жизнь я добыл больше тридцати медведей. Бывали случаи и весной, и осенью, и зимой. Один шатун пришёл к зимовью в мороз под пятьдесят, всё там перекопал, съел, что нашёл. Пришлось добыть - иначе было бы бедой.

- Когда вы с медведем встречаетесь, у вас не исчезает ощущение, что вы - человек, а он - зверь? Или вот эта граница, она становится острее? То есть как это происходит?

- Ну, чувствуешь зверя, и он чувствует, что перед ним опасность. Человек не подходит в плотную к нему на 5-10 метров. Хотя бы 25-30 метров надо выдержать расстояние. А ближе нельзя, он может одним прыжком развернуться и придавить, ударить и убежать. Он не нападёт, а просто обезвредить может. Если тем более обозлённый подранок, то он или убегает, или нападает. Тут надо быть тоже очень внимательным и чувствовать, видеть, куда стреляешь. Обязательно надо стрелять в определённые места, где уже, ну, 100% или 99% поражений, что он раненый, уже не встанет, не нападёт. Ну, и не подходить сзади, сбоку, со спины к нему, он может притвориться, в последние судороги может и прыгнуть.

- А вы чувствуете себя частью природы, когда находитесь в лесу? Или всё равно остаётесь гостем, человеком со стороны?

- В такие моменты я словно перестаю ощущать себя человеком. Когда идёшь на охоту и заранее настраиваешься на встречу с медведем, весь мир сужается до одной мысли: сейчас будет он. Ты уже не просто человек - ты охотник. И в голове только одно: оценить зверя, понять, какой он, какого размера, отыскать первые следы, уловить малейшие приметы его присутствия. Прислушиваешься к каждому шороху, всматриваешься в лесную глушь, пытаешься прочесть историю его пути по едва заметным знакам. Порой даже по рыку можно определить, кто перед тобой - молодой, дерзкий зверь или старый, опытный хозяин тайги.

В эти секунды не думаешь о том, что ты человек. Есть только инстинкт, адреналин, любопытство и острое чувство самосохранения. Охота - это не только про добычу. Бывает, ты выходишь в лес, готовый ко всему, а в итоге просто смотришь на зверя и уходишь. Или отпугиваешь его, не причиняя вреда.

Был случай в прошлом году: сумерки, глубокая ночь - часов двенадцать, снег, пасмурно, почти ничего не видно. Я был всего в паре метров, но не заметил медведя: отвлекла собака. Думал, впереди стоит зверь, а это оказался куст сланника. Я выстрелил не в него, а рядом - просто чтобы отпугнуть. И, знаете, всё равно испытал удовлетворение: медведь спокойно ушёл, не пострадал. Жена потом рассказывала, что наблюдала из окна, как он неторопливо удалялся. Я не жалел, что не добыл его. Наоборот, было важно, что я его предупредил, и он понял. Развернулся, постоял немного и пошёл прочь - без спешки, с достоинством.

А в тот раз ещё и собака сыграла свою роль: схватила медведя сзади, он развернулся к ней, замер... И в этой напряжённой тишине я вдруг почувствовал не страх, а совсем другое - азарт, смелость, прилив невероятной энергии. Словно весь организм проснулся, наполнился силой. В такие минуты будто исчезают все хвори, уходит болезнь и усталость - остаётся только острое, живое ощущение жизни. И после такой встречи чувствуешь себя сильнее, будто заново родился.

- Получается, охота для вас - словно лекарство? Она будто возвращает силы?

- Да, именно так. Появляются силы, энергия будто бурлит внутри. Мне не страшно. У многих при одном слове «медведь» внутри всё сжимается, пробегает дрожь. А меня, наоборот, это манит. В этом есть какая‑то особая притягательность, загадка... Не могу объяснить, но мне интересно.

Наверное, это тянется из детства. Лет пять я серьёзно увлекался яхтингом - был юным яхтсменом. И меня тянуло туда, где волны выше, где шторм рвёт паруса, где мачта трещит от напряжения. Вот этот адреналин, эта близость опасности, хождение по самой грани, когда не знаешь, перевернётся яхта или удержится, сумеешь ли укротить ветер и вывести судно в безопасную гавань... Это захватывало дух.

Похожее чувство я испытываю и на охоте. Словно снова иду по краю, проверяя себя. Наверное, я всю жизнь к этому шёл. С детства глотал журналы об охоте, зачитывался историями путешественников, впитывал каждую строчку. Мечта стать охотником жила во мне годами - и однажды сбылась.

Теоретически я готовился всю жизнь, а практически начинал понемногу. Серьёзно охотиться на зверя стал лет с тридцати в коллективе, рядом со старыми, опытными охотниками. У них я учился всему: как читать следы, как чувствовать лес, как уважать зверя. К сорока годам я уже стал профессионалом - сорок лет шли к этой отметке, и каждый год что‑то добавлял к моему опыту.

Помню после охоты я приходил к старому охотнику, делился впечатлениями - рассказывал, кого встретил, кто что добыл, что заметил в лесу. А он терпеливо, слово за словом, объяснял мне тонкости: когда и как лучше добывать зверя, что важно сохранить, а что не имеет значения, в какой период стоит выходить на охоту, а когда лучше не тревожить лес. В его рассказах была целая наука, выстраданная годами, и я впитывал каждое слово - как ученик, которому доверили ключ к древней мудрости.

- А бывает страшно?

- С хорошей собакой на душе спокойнее: она чует опасность куда раньше человека. Без собаки медведь, пожалуй, мог бы и подкараулить меня - и тогда, не дай Бог, всё могло бы закончиться трагически. Кто кого - тут уж не угадаешь. А с верным псом чувствуешь себя увереннее: он первым почует угрозу.

Но тут важна именно зверовая собака - та, что знает своё дело, понимает, что такое крупный зверь, улавливает его запах и считывает опасность. Таких собак, обученных работать по медведю или лосю, немного. Этому не научишься за день: собаку надо воспитывать, тренировать, внимательно наблюдать за ней. Далеко не каждая пойдёт на крупного зверя: иные, едва почуяв запах медведя, тут же пятятся, дрожат, уходят прочь.

А зверовой пёс сам ищет встречи: облаивает зверя, старается предупредить охотника, подать знак. И по лаю можно понять, кто впереди - медведь, лось, соболь или иная дичь: у каждого зверя свой «голос», свои нотки в тревожном лае. Вот поэтому с настоящей зверовой собакой охотиться всегда интересно - она не просто помощник, а твой союзник, твой страж в дикой тайге.

- Бывает ли такое, будто медведь и охотник заранее предназначены друг другу? Словно этот зверь - суждено, что он - для вас?

- Честно говоря, не припомню каких‑то особенно ярких историй про роковые встречи, просто жил этим делом. Правда, старшие охотники когда‑то говорили: сороковой медведь – роковой. Мол, если его преодолеешь, дальше будто опасность отступает. Может, и есть в этом доля правды, а может, просто поверье. Ведь всякое бывает: можно встретить медведя и эта встреча станет последней. Я их не считал, но знаю точно: их было больше тридцати. С девяностого года первые разрешения брал, с тех пор счёт и пошёл.

- Когда вы идёте на медведя, чувствуете ли, что совершаете древний мужской обряд? Или для вас это прежде всего работа?

- Для меня тут нет противоречия: и традиция важна, и дело остаётся делом. Всегда чту заветы охотников, соблюдаю обычаи. У Байаная непременно попрошу доброй охоты - уважение к лесу, к зверю, к самому промыслу.

Охота редко бывает простой. Порой добыть зверя легче, чем выследить и преследовать: медведь умеет уходить, прятаться, растворяться в непроходимой чаще. Он может затаиться, а потом выпрыгнуть и одним стремительным прыжком сбить с ног, задавить. Тут нужно быть предельно собранным: высматривать, вслушиваться в лес, ловить малейший звук, ждать своего момента пока он не выйдет на открытое место или пока ты сам не вычислишь его укрытие.

Особенно опасны сумерки: в полумраке зверь становится непредсказуемым, и подходить ближе рискованно. В такие часы лучше держаться настороже.

Рядом всегда собака – верный союзник. Она старается отвлечь медведя на себя, не даёт ему сосредоточиться на охотнике, а своим лаем подсказывает, где зверь, в каком он положении. По характеру лая можно понять многое: то ли она подзывает, то ли кричит об опасности. Собаку надо слышать, чувствовать её голос, она говорит с тобой на своём языке, и от того, насколько ты её понимаешь, порой зависит исход всей охоты.

- Медведь в культуре многих народов - священное животное. Как вам удаётся сочетать это глубокое уважение к нему с самой возможностью его добычи?

- Я подхожу к этому с позиции ответственности и баланса. Да, медведь – зверь почитаемый, но он ещё и хищник, и регулировать его численность необходимо. Когда популяция выходит за разумные пределы, звери начинают страдать от нехватки корма и тогда тянутся ближе к человеческому жилью. А это уже прямая угроза: случаются нападения, гибнет скот, разоряются хозяйственные постройки.

Вот свежий пример: в этом году медведь поранил бычка моего сына. Сын живёт в деревне, ведёт хозяйство: у него и лошади, и коровы. Бычок чудом убежал, но вернулся израненным: рёбра сломаны, бок порван. Спасти его не было шансов, пришлось заколоть. Это случилось недалеко от деревни, километрах в пяти‑семи: зверь спокойно разгуливал рядом с людскими местами, а потом ушёл.

Такие истории слышишь не раз: «потеряли жеребят», «пропали телята»... Если медведь начал охотиться на домашних животных, он не остановится: для него это более лёгкая и сытная добыча, чем ягоды, трава или падаль. Такого зверя нужно изымать – строго по лицензии, силами профессиональных охотников, которые знают своё дело, умеют читать лес и работают с опытными зверовыми собаками.

И это касается не только медведей. Регулировать нужно и других хищников. Волков в первую очередь: они наносят серьёзный урон дикой фауне. Из‑за них гибнет много оленей, лосей, молодняка. Да и птицам достаётся: волки разоряют гнёзда, поедают яйца и птенцов.

Соболя тоже нельзя оставлять без контроля. В последнее время его численность заметно выросла, а это создаёт новые проблемы. Соболь – зверь универсальный: он добывает пищу и на земле, и на деревьях. Из‑за этого сокращается популяция белок и рябчиков. А когда численность какого‑либо вида превышает норму, начинаются и другие беды: звери чаще болеют, случаются массовые падежи, мор.

За балансом в природе следят биологи: они оценивают состояние популяций, определяют допустимые объёмы изъятия. Но тут есть своя сложность: соболи не сидят на одном месте. Они мигрируют вслед за кормовой базой - туда, где больше ягод, шишек, грызунов. Их основной корм - мыши, а летом к рациону добавляются шишки и ягоды. Потому и живут они чаще всего в сланиках в горах, где шишек в изобилии. И именно поэтому регулировать их численность - задача непростая, требующая и знаний, и опыта, и постоянной работы в поле.

- Что для вас значит честная охота? Есть ли в ней неписаные законы, которым вы неизменно следуете?

- Это прежде всего уважение к правилам и к самой природе. Это значит строго соблюдать установленные сроки, иметь на руках разрешение, действовать открыто - не прятаться, не хитрить, не искать лёгких путей. Для меня важно, чтобы каждый добытый зверь был подтверждён документально: я ежегодно оформляю разрешение на добычу медведя, и если зверь добыт - всегда могу это подтвердить.

Честность проявляется и в отношении к трофею. Добытого медведя я обязательно проверяю в ветстанции - это вопрос безопасности и ответственности. Мясо здорового зверя, будь то медведь, лось или любое другое животное, по-своему ценно и вкусно. Некоторые считают медвежатину целебной и пусть это скорее народное поверье, чем доказанная медицина, я не отрицаю, что люди верят в её силу и с удовольствием едят.

Есть и свои этические границы. Я не стремлюсь добывать старых, измождённых зверей. Бывали случаи, когда приходилось оценивать: перед тобой медведь, у которого уже нет ни зубов, ни жирового запаса, шкура в клочьях, он толком не успевает перелинять к зиме. Такой зверь – будущий шатун: зимой ему не выжить, либо волки задерут, либо от холода погибнет, либо, отчаявшись, выйдет к людям и станет угрозой. В подобных ситуациях я нередко решал не брать зверя: пусть доживает свой век. Медведь и так борется за существование, и вмешиваться в этот естественный финал кажется мне несправедливым.

Я стараюсь добывать зверя упитанного, в расцвете сил, возрастом лет семи‑десяти, максимум до пятнадцати. Пятнадцать лет для медведя – уже солидный возраст: нередко к этому времени зверь слабеет, теряет силу, становится уязвимым. Да и работать с такой добычей тяжело, а смысла в этом мало.

Раньше я занимался выделкой шкур, но в последние годы отказался от этого: спроса почти нет, а процесс трудоёмкий и затратный, нужно тщательно обезжиривать, соблюдать технологию, и всё это не окупается. Сейчас забираю то, на что есть устойчивый спрос: медвежий жир и желчь. Люди используют их в народной медицине – как поддерживающее средство, своего рода природный БАД. Не считаю это панацеей, но понимаю: для кого‑то это часть традиций и способа заботы о здоровье.

Медведь – сильный, мудрый зверь, способный прожить и двадцать лет, и больше. У него своя жизнь, свои законы: он охраняет территорию, избегает лишних столкновений, а если и встречается с сородичами, то исход такой встречи решает природа. Я уважаю эту внутреннюю логику дикой жизни и стараюсь, чтобы моя охота не нарушала её хрупкого равновесия.

- Скажите, пожалуйста, какие чувства вы испытываете после удачной охоты?

- После удачной охоты во мне живёт прежде всего глубокое удовлетворение и не просто от самого результата, а от осознания, что я по‑прежнему на своём месте, что силы и опыт ещё при мне. И, конечно, чувствую искреннюю благодарность, прежде всего Байанаю, духу леса, за дарованную удачу и за то, что уберег в непростой ситуации. Благодарность и тем старым охотникам, чьи уроки до сих пор ведут меня: их мудрость отзывается в каждом моём решении, в умении держаться твёрдо там, где другой растеряется.

Мне уже 74 года, но я не хочу терять это чувство собственной меры, своего пути. Напротив, стремлюсь его подтверждать. Вот и в этом году задумал непростой поход: в августе хочу пройти вместе с сыном 150 километров пешком, преодолеть два хребта, а затем спуститься по горной реке Буралах на байдарке, там ещё около сотни километров по воде. Река непростая, второй категории сложности: бурная, своенравная, требующая и сноровки, и хладнокровия.

Сын у меня в расцвете сил, ему сорок, а мне семьдесят четыре. Разница в возрасте ощутима, но она не пугает, а, скорее, придаёт походу особый смысл. Готовлюсь к нему и физически, и морально: по утрам выхожу на пробежку, укрепляю здоровье, собираю волю в кулак. Хочу доказать себе, что ещё способен на большое, что опыт и упорство перевешивают годы.

И если пройду этот маршрут, – пусть будет тяжело, пусть каждый шаг даётся с усилием, – то это удовлетворение останется со мной до конца дней. Это будет не просто победа над расстоянием, а подтверждение того, что дух не стареет, что ты всё ещё можешь бросать вызов трудностям и выходить из них с поднятой головой. В этом и есть моя опора: опыт, закалённый годами, и уверенность, что пока сердце бьётся ровно, ты на своём месте.

- Меняется ли ваше отношение к собственной жизни после каждой встречи с медведем? Становится ли она для вас дороже, осмысленнее или приходит какое‑то иное понимание?

- Безусловно, после каждой такой встречи жизнь обретает особую ценность: становится и дороже, и осмысленнее. Я твёрдо хочу дожить до ста лет и потому постоянно подтверждаю самому себе: я ещё многое могу. Не оглядываюсь на прожитые годы и не позволяю возрасту диктовать мне, кем я должен быть. В душе я ощущаю себя лет на пятьдесят‑шестьдесят и именно с этой внутренней установкой готовлюсь ко всему: морально и физически закаляю себя, чтобы встретить лицом к лицу любые испытания: будь то суровые капризы природы, экстремальные ситуации или встреча с диким зверем.

Охота – это не только добыть зверя, но и сохранить, обработать, вынести добычу. Всё это требует не просто силы, а настоящей выдержки, глубоких знаний и крепкого здоровья.

Я знаю немало охотников, и среди них есть такие, чья энергия и преданность делу поражают. Например, есть один коллега, он лет на десять моложе меня, но по увлечённости и мастерству нам с ним по пути. В нём столько жизненной силы и трудолюбия, что, думаю, он ещё лет двадцать будет ходить на охоту, несмотря на то что ему уже за шестьдесят.

Но надо понимать: как и в любой профессии, настоящих мастеров – единицы. Тех, кто доходит до вершин, кто не просто выполняет работу, а живёт своим делом. Я сам перепробовал все виды охоты, владел всеми способами добычи и учился у тех, кто охотился ещё в шестидесятые‑семидесятые годы прошлого века. У них жизнь была куда тяжелее: не было такого транспорта, такой техники, условия были суровее. Для них охота была не размышлением о смысле бытия, а способом выжить, обеспечить семью, позаботиться о материальном. Их опыт стал для меня бесценным уроком стойкости.

Я научился «читать» охотников, так же, как опытный человек считывает повадки рабочей собаки. По разговору, по одежде, по едва уловимым движениям я вижу, насколько человек настоящий охотник, на что он способен, годится ли для серьёзной охоты. Ведь на словах можно быть героем, а на деле – оказаться не готовым к испытанию.

Бывает, человек ещё ничего не увидел, а внутри у него уже всё дрожит от страха. А ведь в такие минуты нужен не парализующий ужас, а чистый адреналин – тот самый всплеск энергии, который пробуждает азарт, даёт силы и обостряет ум. Речь не о превосходстве над медведем по физической мощи, тут человек заведомо слабее. Настоящее превосходство в хитрости, в мудрости, в способности мыслить быстрее и тоньше, чем зверь. Именно это и делает охотника охотником.

- И напоследок такой вопрос: как думаете, способен ли городской житель, живущий привычной будничной жизнью, почерпнуть что‑то важное из повадок медведя? Чему человек мог бы научиться у этого зверя?

- Медведь - он ведь лесной житель, со своим особым укладом, своими законами. У него всё подчинено ритмам природы, и это совсем иной мир, не похожий на человеческий. Да и сами люди живут по‑разному: деревенский человек с утра до вечера в труде, в постоянной заботе о хозяйстве, а горожанин зачастую ведёт куда более размеренный, даже отстранённый образ жизни: отработал, пришёл домой, посидел в тишине или вышел отдохнуть на лавочку.

Так и медведь: всё лето он бродит по своим владениям, кормится, ищет пропитание, зорко оберегает свою территорию. В этом и заключается его главная задача – прожить год, пережить все его испытания, дать жизнь потомству и вырастить его. Не знаю, задумывается ли он о будущем, но сама природа ведёт его по этому пути.

К июлю пути медведей расходятся: самка уходит своей дорогой, и дальше их пути почти не пересекаются. В медвежьем мире всё строго и порой жестоко: старый медведь может представлять опасность для медвежат – для него они становятся лёгкой добычей. Поэтому вместе звери держатся лишь короткое время, пока кормовая база богата и нет нужды соперничать. Но стоит наступить голодным временам, как обостряется инстинкт самосохранения: каждый становится потенциальной угрозой для другого. Даже старый медведь опасается молодого и сильного, ведь тот способен одолеть его и занять его место.

В этом диком мире ничего не пропадает впустую: всё, что даёт природа, используется до конца. Что выросло: то и станет пищей, ничто не уходит бесследно. В этом – суровая гармония таёжной жизни.